Как открыть бизнес с нуля в чужой стране? Евгений Чичваркин делится секретами успеха

Как открыть бизнес с нуля в чужой стране? Евгений Чичваркин делится секретами успеха

Независимые - оригинал статьи по ссылке

Российский предприниматель, эмигрировавший в Великобританию, Евгений Чичваркин в интервью азербайджанскому журналисту Исмаилу Джалилову рассказывает о том, с каким трудностями столкнулся после миграции и как смог реализовать новый бизнес-проект

Джалилов: Мне кажется, что вы любите эпатаж. Я гей, но мне есть чему у вас поучиться. Откуда такое желание делать то, что не принято? Надевать то, что не совсем сходится (на вас это выглядит отлично)?

Чичваркин: Мои 16-17 лет пришлись на тот момент, когда рушился СССР, когда все устои, которые вдалбливались, – все понимали, что это вранье и выдумки. Это было время отрицания, конфликта отцов и детей, который даже война с Украиной не смогла вызвать – это был мощнейший старый конфликт. Поэтому отрицать все и подвергать сомнению – наверное, это с того времени.

Джалилов: Позвольте я вас спрошу как человек того поколения: вы усы красите или они у вас натурального цвета?

Чичваркин: Нет, натуральные. У меня борода поседела в связи со стрессом, месяц назад.

Джалилов: А что со стрессом происходило месяц назад?

Чичваркин: Он был не очень управляемый.

Джалилов: Как Евгений Чичваркин выглядит, когда у него неуправляемый стресс?

Чичваркин: Как выглядит злое животное? Я разбил 7-8 телефонов минимум за свою жизнь.

Джалилов: Об кого-то или просто об стену?

Чичваркин: Один раз об голову, один раз об чью-то машину.

Джалилов: Чем больше я вас слушаю, тем больше вы мне напоминаете меня. Ваш ресторан называется "Hedonism drink".

Чичваркин: Ресторан называется "Hide", магазин называется "Hedonism wines".

Джалилов: Я почитал, что этическое учение, утверждающее наслаждение, удовольствие высшим благом и целью жизни, – это гедонизм. Много ли в Лондоне гедонистов?

Чичваркин: Слава богу, в Лондоне много гедонистов. Это дохристианское учение, обратное тому, что нужно проходить обязательно через боль и страдание, что это все необязательно. Как маленькому ребенку хочется тепла, ласки, удовольствия, вкусно поесть и тепло поспать, так же во взрослом человеке это никуда не девается. Просто привнесено религиями в наше время, в этом пострелигиозном обществе мы все равно эти паттерны переносим в себе из поколения в поколение, что обязательно нужно пройти через какие-то кошмары или какие-то страдания, что нужно выстрадать свое мнимое счастье. Я так не считаю.   

Джалилов: Я всю жизнь прятал свою карточку партийного гедониста, после разговора с вами начинаю понимать, что зря этого стеснялся. Интересно, вы заговорили о паттернах, о закономерностях пострелигиозного общества. Каковы они, по-вашему, одни и те же ли эти закономерности, если вы сравните свою жизнь в Лондоне со своей жизнью в России? Мне Россия не кажется пострелигиозным обществом.

Чичваркин: Конечно, все грехи можно замолить, тоже постхристианское и псевдохристианское. Посмотрите на храм вооруженных сил – это абсолютная карикатура, чистый симулятор. Вообще понятие "храм" – то, что должно учить миру, добру, а оттуда выходишь с желанием браться за оружие.

Джалилов: Это было задумано так или это побочный эффект?

Чичваркин: Нынешний режим – это вообще побочный эффект СССР, такое вдруг произошедшее гниение. Мы все живем в этом побочном эффекте рухнувшего под своей тяжестью совка.

Джалилов: Удалось вам от этого отойти, живя в Лондоне, или вот это гниение за вами тянется?

Чичваркин: Все равно есть какие-то вещи, которые тебе внушили в детстве. Ты их мозгом можешь не воспринимать, но все равно это в тебе есть. Если ты был советским школьником до 17 лет, очень тяжело полностью из себя это изжить. Осознать и понять умом можно, но какие-то вещи… Если ты отказываешься от восприятия всей культурной части, например, всей музыки, которая произведена людьми, которые мыслят тоталитарно или мыслят совершенно несвободно, ты себя лишаешь огромной части культурных кодов. К примеру, мне очень нравится ранний Dead Kennedys, но мне при этом очень нравится Рональд Рейган как политик – бунтари. Надо как-то в себе оставлять место, чтобы в тебе уживалось и то, и это.

Джалилов: Мне кажется, вы затронули очень интересную тему – вытеснение. Наше поколение с вами прошло несколько таких переломных моментов, где мы пытались вытеснять, полностью искоренять. Я прочитал слово "гедонист" – задергался, начал искать в гугле. Нас действительно научили чего-то бояться, чего-то не принимать, в нас это советское сидит. А потом у меня пошел совершенно обратный процесс. Я вот смотрю старую музыку – 70-е годы, "Песня-82", мой рендж (диапазон) от 71 до 82 года. Мне интересно ваше внутреннее состояние. Пытаетесь ли вы из себя выкорчевать, выжечь что-то, что мы помним из нашего с вами счастливого советского детства, или что-то в этом было хорошее, а мы просто не знали, что с этим делать?

Чичваркин: Понятно, что все мультфильмы, классные фильмы, арт, поговорки и прочее – это все твое, это твое богатство, как твои года. Понятно, что огромное количество талантливых людей очень сложными кодами пыталось донести идею свободы. Даже тот же "С легким паром" про идею свободы, выбора, индивидуальности. Поэтому когда это все начало рушиться, когда все подставилось под большой знак вопроса, когда было модно отрицать абсолютно все, что было кощунственным в предыдущем поколении. Хочу напомнить 1991 год, когда все топовых десять рок-групп пели "ну а мы, ну а мы наркоманы, педерасты, фашисты, шпана" (песня "Все это рок-н-ролл"). Вот так они попали во все группы, именно все, что тó поколение ненавидело и не принимало. То есть быть гомосексуалистом – в этом нет ничего страшного, шпана – ну и шпана, а фашистом быть зазорно. А тогда в нашем поколении, если посмотреть на питерскую армию "Алисы" – это было не то что не зазорно, даже гордились, потому что город, пострадавший от фашизма как ни один другой, – это был плевок предыдущему поколению в лицо, потому что то поколение полностью облажалось. Строй, в котором они жили, – это абсолютная тюрьма народов, которая показала полную несамостоятельность: проиграла войну, проиграла битву за урожай, проиграла битву за успех и рухнула под собственной тяжестью. И те самые люди, которые учили нас не ковыряться в носу, ничего в 1991 году, кроме плевка, не заслуживали, поэтому наркоманы, фашисты, педерасты и шпана были через запятую. Потом все разделилось и у каждого направления очень разная оценка. Но тем не менее тогда мы отрицали все, и это осталось оттуда.

Джалилов: Мне велели с вами поговорить о вине, Лондоне и о любви к Киеву. Трудно начинать в новый стране? Вопрос задаю риторический, я знаю ответ на него со своей колокольни, хотел бы услышать с вашей.

Чичваркин: Если вы находитесь в Интерполе по семи тяжелым статьям, включая похищения человека, пытки, организацию криминального сообщества, то да – непросто.

Джалилов: Я вот не находился, но мне тоже было непросто. Есть вот это красное оповещение?

Чичваркин: Реднотис был 2,5 года в Интерполе.

Джалилов: Вы вообще звезда культуры, потому что в наше время невозможно быть звездой, не имея реднотис в Интерполе.

Чичваркин: Если СССР открыл на тебя уголовное дело – считай это как знак качества.

Джалилов: Приняли ли вас в Лондоне? Я понимаю, что вы, наверное, начали не с нуля.

Чичваркин: Я вообще никого не просил принимать здесь. Не то что я пришел в общество, где люди с двойными фамилиями смотрели на меня сквозь пенсне. Здесь можно жить, трудиться, зарабатывать огромные деньги. Можно зарабатывать физически миллиарды кешем, вообще никак с ними не касаясь. У меня есть знакомый, который здесь заработал миллиарды и получил реально, физически эти миллиарды, вообще никак не касаясь этих людей.

Джалилов: Мне интересна клиентура ваша – это люди, которые вас знали?

Чичваркин: Нет, конечно. 99% вообще не знают, кто я такой.

Джалилов: У вас и магазин, и ресторан – это одна и та же группа людей кочует из одного в другой или это совершенно разные люди?

Чичваркин: Нет, очень разные. Кому-то одно заходит, а другое – нет, и наоборот. Про ресторан меньше знают, что это русским принадлежит, потому что, понятно, есть фигура шефа и идут, понятно, на шефа. И уже нет такого скандала вокруг моей фамилии.

Джалилов: Скандал ведь помогает?

Чичваркин: Всегда, конечно. То есть он может сделать так, что у тебя будет протянуто время – лишнее потрачено, но в итоге любая узнаваемость, если ты не дебил, конвертируется в деньги.

Джалилов: Вы заговорили о людях, которые смотрят сквозь пенсне с презрением, я это очень хорошо понимаю.

Чичваркин: Я даже не знаю, что они смотрят, я к ним не заходил ни разу в комнату за все 13 лет.

Джалилов: Мне, к сожалению, приходилось пару раз. Лондон был первый крупный западный город в который я поехал. Мне он очень понравился, понравилась его энергетика, но я понял, что если я там когда-то буду жить, на меня всегда будут смотреть "приехал кто-то, продает тут ковры", пока я не заговорю, пока люди меня не узнают, то есть на это у меня нет времени. А вас как встретил Лондон? Мне просто интересно, как быть чужаком?

Чичваркин: Что значит встретил Лондон? Нам не хотели давать в аренду, мы не были представлены. Хотели нам продать дом, дом продали в секунду. Хотели открыть счета, лондонские счета – нет, не хотели открывать, но были счета в Швейцарии. Смотря чего касается, какой части. Где-то работал нормальный человеческий капитализм, как в недвижимости, где-то были глупости. В финансовом мире, несмотря на то, что я уже 10 лет прожил, когда мы 3,5 лет назад делали малюсенькую финансовую компанию, нас просто изучили от копчика до мозжечка и вывернули наизнанку, годы просто мурыжа по всяким проверкам.

Джалилов: Несмотря на эти проверки, судя по интерьеру, я вас видел на телеканале "Дождь" тоже. Судя по интерьеру и людности – довольно много людей приходит. То есть это не сказалось на вашем бизнесе?

Чичваркин: Я сейчас в том месте, где у нас офис. Это место открывается через час только, потому что сейчас напротив идет огромная стройка. Это таверна, паб, который открывается в 16:30, за полчаса до того, когда закрывается стройка и все уходят с работы. Он будет абсолютно полный, просто битком. Здесь будет стоять гул, что мы даже общаться не сможем. Я хотел зайти в ресторан, был уверен, что хотя бы одна из пяти комнат будет свободна днем в три, но оказалось, что очень много людей зашло с улицы, которые не бронировали, и там абсолютный биток, нет ни одного тихого места спокойного.

Джалилов: Даже локдаун не повлиял на это? Каково делать бизнес во время локдауна?

Чичваркин: Локдаун повлиял, но сейчас нет локдауна. Сейчас у нас нет масочного режима внутри, нет дистанции внутри, никаких этих глупостей, кроме медучреждений, транспорта.

Джалилов: Траектория работы бизнеса во время ковида – были ли времена, когда вам казалось: ну все, это все подойдет к быстрому концу? Страхов таких не было?

Чичваркин: Нет, не было. Мы абсолютно бесстрашные люди. Кто в армии служил, тот в цирке не смеется, а кто жил в СССР, тому эти локдауны просто смешны. Во-первых, государство включилось очень неплохо. Те, кто должны были упасть, те упали, те, кто не должны были упасть, тем протянули руку – ну так, чтобы перейти, условно, промочив один сапог вместо двух.

Джалилов: Вы любите продавать вино? Говорят "не делай то, что ты любишь, как работу, тогда не придется расставаться с хобби".

Чичваркин: Это как "не спи с соседкой", а если ты влюбился в соседку, то что?

Джалилов: Вы влюблялись в соседку?

Чичваркин: Да.

Джалилов: Если у ваших соседей спросить о вас, как они вас охарактеризуют? Вас интересует, как вас запомнят/запомнили или что о вас говорят, в той жизни, которую вы покинули?

Чичваркин: Соседи скажут, что вежливый странный человек. Соседка скажет, что это лучший мужчина в моей жизни, но, может, только на смертном одре. Скажут, что это очень странно одетый человек, ночью гулявший с собакой, иногда ездящий очень быстро с громкой музыкой, в целом вежливый. У них все время кто-то приходит, кто-то уходит, все время доставки, все время какие-то движения, все время мешки вносят и выносят. Что это очень суетливые русские с каким-то странным бэкграундом, непонятным, темным прошлым, но очень яркой внешности.

Джалилов: Мы живем в довольно странные времена, и мы с вами то поколение, которому пришлось много преображаться в жизни. Что-то, о чем мы никогда не думали, что будет доступно, лет в 15-16, – вдруг стало для нас доступным. Что мы потеряли, по-вашему, учитывая то, что у нас было тогда? Мы же ведь стали другими людьми. Если бы вы себя встретили в лет 15, вы бы себе понравились, нынешний вы?

Чичваркин: Думаю, что нет. Я бы вообще не понял, кто это такой. Наверное, то, что произошел успешный бизнес, мне бы понравилось, потому что в 15 лет я только об этом и думал. Что мы потеряли – мы потеряли оковы, и привязь, и чувство долга, который является инвертированным чувством вины. Потеряли чувство "мы" и "мы должны решать", а не "я". Мы избавились от всякой кучи советского дерьма, но, к сожалению, не все. Что бы сейчас ни сказали совки: смотрите, какие были хорошие фильмы, какая была высокая духовность, господа, вы звери, бла-бла, – это и сейчас все есть у того класса, которому это нужно. У образованного класса это есть, просто это другие фильмы, другие книжки, другое воплощение тех же прекрасных чувств. А 80% людям этих чувств было не нужно, им навязывали стандарты, которых они не достойны. А сейчас каждый получил свое.

Джалилов: Сейчас вроде идет возрождение российского дворянства. Когда мы говорим о дворянстве, мы говорим о материальном благополучии, об имущественном цензе или все же дворянство – это что-то, с чем рождаются, что невозможно приобрести?

Чичваркин: Что такое дворянство – это как минимум в третьем поколении люди с высшим образованием и с чувством собственности. Это должно быть что-то, и ты должен понять, что это сделано минимум при дедушке, а лучше при прапрапрадедушке. Что есть у семьи какие-то свои правила, устои, культ образования, культ искусства, полная материальная независимость, обеспеченность и огромное количество возможностей, путешествий, перемещения, очень много всякой заграницы, очень много книг. Если первые поколения занимаются зарабатыванием, могут быть жесткими, то последующие поколения стараются, как правило, оградить от тягостей жизни, и тогда получается тот самый вид людей. В России современной этого быть не может, так как все крупное принадлежит Путину и чекистам. Ни этих духовных ценностей, ни этих требований – ничего этого быть не может. Ближе всего к этому классу сейчас те люди, которые в 90-х заработали деньги, выехали или остались каким-то образом в России и чьи дети, не став накокаиненными мажорами, продолжают саморазвиваться и где-то работать. Их внуки будут ближе всего к тому самому классу, о котором мы говорим, когда будут переданы некие паттерны, которые пройдут уже два поколения. Условные внуки Березовского или Ходорковского, наверное, будут ближе всего к тому классу, который был до 1917 года.

Джалилов: Я слушаю вас, вы говорили о совести, о благородстве – это ведь реально бремя. Совесть – это бремя.

Чичваркин: Для кого-то бремя, для кого-то это абсолютная простота жития. Кто как с детства привык. Я бессовестный, хочу сразу сказать.

Джалилов: В чем это проявляется?

Чичваркин: В том, что у меня есть политические устои, но могу пойти на те виды компромисса в политике, в личной жизни, в бизнесе, которые характеризуют меня как человека бессовестного. Гордиться нечем, но так удобнее.

Джалилов: Если бы вы могли пойти на компромисс, вы тогда могли бы остаться, наверное, в России и не уезжать никуда.

Чичваркин: Не на такое количество компромиссов. На какое-то количество компромиссов – да, чтобы отдать ментам половину – нет. 

Джалилов: Вы же передали 100% владения "Евросетью", даже не 50%?

Чичваркин: Мы продали. 

Редакция не несет ответственности и может не соглашаться с мнением автора, которое он высказывает в блогах на страницах "Независимых"

блоги интеллектуалов

то, что читаем